Советчика, предлагавшего развестись с дочерью «врага народа», он выставил из дома по ступенькам: скрытая драма Василия Меркурьева
Одна телеграмма с обещанием поцелуя, один подлый совет о разводе и один стремительный полёт незваного доброжелателя с лестницы — за знаменитой улыбкой Василия Меркурьева пряталась история, которая по накалу страстей не уступала иному трагическому сценарию. Зрители видели добродушного великана, а близкие знали: этот человек годами жил на пределе, спасая семью, память брата и любовь к женщине, которую система заранее объявила чужой.
В 1940-м Меркурьев узнал страшное: его брат Пётр погиб в тюрьме, а его имя было затоптано ярлыком «враг народа». Время было такое, что от такого родственника многие шарахались, как от чумы. А Василий Васильевич, ютившийся в коммуналке и едва сводивший концы с концами, привёл в дом троих осиротевших племянников — Виталия, Женю и Наташу. Он не делил детей на своих и чужих, окружая их той же отцовской заботой, что и родных. Через три года, в сибирской эвакуации, он назло обстоятельствам и страху дал новорождённому сыну имя Пётр — в честь брата.
Для страны он был старшим лейтенантом Тучей и академиком Нестратовым, артистом с обезоруживающей улыбкой и мягким голосом. Но мало кто догадывался, какой груз он тащил за кулисами. Его роман с Ириной Мейерхольд, дочерью опального режиссёра, сам по себе тянул на отдельную драму. До встречи с ней в жизни актёра был гражданский союз с Антониной Павлычевой, но новая любовь перечеркнула прошлое с беспощадной ясностью.
В 1934-м Ирина, тогда ассистент режиссёра на «Белгоскино», приехала к Меркурьеву в санаторий с ролью и сценарием. Перед ней предстал высокий артист, который тут же начал ухаживать: усадил на качели, принёс на подносе чай, булочку и два кусочка сахара. Сам он позже признавался, что влюбился, как мальчишка, с первого взгляда, только виду старался не подавать.
Роман вспыхнул на съёмочной площадке. Меркурьев делал замечания так мягко, что обидеться было невозможно. Заметив однажды яркую помаду на губах Ирины, он молча достал белый платок, стёр её и проворчал, что крашеных не жалует. Когда Ирина радостно обняла старого приятеля Эраста Гарина, которого уже нет, ревнивый Василий Васильевич тут же поинтересовался, не дарит ли она такие объятия каждому. Будущая супруга дерзко ответила утвердительно, показывая, что не позволит себя ограничивать.
Он был настойчив, но не груб. Работа затягивалась, а Меркурьев жил на другом конце Ленинграда, на Крестовском острове, и просил разрешения остаться у Мейерхольд, ссылаясь на разведённые мосты. Полноценные отношения начались из-за телеграммы. Театр, где служил актёр, уехал на гастроли, съёмки встали, режиссёр требовал замены. Тогда Ирина отправила в Сочи отчаянную депешу: просила приехать, сообщала о простое, ждала и целовала. Ответа не было. Надежда почти угасла, но однажды дверь распахнулась — на пороге стоял он. Улыбнулся и сразу потребовал обещанный поцелуй. Получил его. Позже Ирина Всеволодовна говорила, что в тот день её судьба решилась окончательно. С этого момента они стали жить вместе.
В июне 1939-го арестовали её отца. Через месяц погибла Зинаида Райх, жена Мейерхольда. Тучи сгущались, и кто-то из «добрых людей» намекнул Меркурьеву: брак с дочерью «врага народа» может стоить карьеры, а то и жизни. Советчик настойчиво рекомендовал развод. Василий Васильевич выслушал молча, а потом схватил его за ворот и спустил с лестницы. Никто не имел права учить его предательству. Ирина была для него не ошибкой биографии, а смыслом жизни.
Семья росла стремительно. К родным детям — Анне, Катерине и Петру — добавились трое племянников репрессированного брата, которых актёр усыновил. Позже, возвращаясь из эвакуации, Ирина Всеволодовна подобрала на вокзале двоих потерявшихся малышей: их мать отстала от поезда. Дети прожили в семье почти два года, пока Меркурьев в радиоинтервью не рассказал о них. К счастью, мать нашлась.
В огромной, но неуютной квартире на улице Чайковского царил полутаборный быт. Дети спали где придётся, порой прямо на полу. Сын Пётр, которого тоже уже нет, вспоминал, что их дом напоминал цыганский стан, только без костров. Стены без обоев, оштукатуренные, как в казённом здании, и печка-буржуйка с трубой в окне довершали картину.
Однажды случилась беда: в магазине у Меркурьева вытащили продуктовые карточки на месяц. На всю огромную ораву. В тот вечер он пришёл в ресторан «Метрополь» — просить хоть какой-то еды. Директор, фронтовик Михаил Максимов, участливо спросил, почему известный артист оказался в таком положении. Выслушав рассказ, он промолчал. А когда Меркурьев собрался уходить, официант сообщил: питаться здесь можно бесплатно, приходить в любое время и приводить семью. Дома Василия Васильевича ждала невероятная картина: посреди комнаты стояли четыре огромные коробки с крупой, макаронами, колбасой и сгущёнкой. Жена только развела руками: принесли и сказали, что это ему, а от кого — не объяснили. Он сразу понял, чья это была помощь. Так началась дружба с Михаилом Максимовым, человеком, который буквально спас семью от голодной смерти.
Меркурьев работал на износ. Театр, кино, бесконечные творческие встречи — он брался за всё не ради славы, а чтобы прокормить своих «птенцов». Сын вспоминал, что отец из каждой поездки старался возвращаться через Москву, чтобы заглянуть на «Мосфильм» и напроситься на пробы. Каждую заработанную копейку этот неутомимый труженик приносил в дом.
Себе он отказывал во многом и одевался более чем скромно. Однажды в школе сыну сделали замечание за штопаные локти на пиджаке: мол, стыдно быть сыном трижды лауреата Сталинской премии. За мальчика заступилась мать одноклассника: его отец не ворует, а награды здесь ни при чём. Премии и звания почти не меняли достатка семьи.
Отдушиной оставалась дача в Громово. Там, в глуши, актёр чувствовал себя свободным. Он завёл корову, свиней, кур, разбил огород. Осенью вся семья таскала тяжёлые мешки с урожаем несколько километров до электрички. Именно дачный огород не раз выручал в самые трудные времена.
Меркурьев был человеком поразительной внутренней свободы. В 1942-м, в новосибирской эвакуации, в театре «Красный факел» висела карта военных действий. Один старый партиец по фамилии Фёдоров, передвигая флажок, с благоговением произнёс, что товарищ Сталин — великий стратег. У Меркурьева, по воспоминаниям жены, глаза налились злостью. Он подскочил к партийцу, схватил за грудки и прошипел: если тот ещё раз назовёт этого палача великим стратегом, он из него дух выбьет.
Через пять лет, когда Меркурьева, уже прославленного лауреата, принимали в партию — на этом настаивал его бывший учитель, опасавшийся за судьбу семьи, — тот же партиец ехидно спросил, как теперь артист относится к товарищу Сталину. В зале повисла гробовая тишина. Меркурьев calmly парировал: а как он относился к нему раньше? Пусть расскажет. Партиец побледнел и вжался в кресло, поняв, что правда обернётся против него самого: его же и обвинят в сокрытии «врага народа».
Двенадцать долгих лет Ирина Всеволодовна была лишена права работать. Все эти годы Меркурьев один тянул огромную семью. Он был для жены опорой, защитой и самой жизнью. Она — его мозгом, музой, его Иришечкой, как он её ласково называл.
Лишь в 1959 году, после полной реабилитации Мейерхольда, Ирине Всеволодовне разрешили вернуться к преподаванию. Их творческий союз оказался поразительно плодотворным. Супруги вместе ставили спектакли и выпустили семь актёрских курсов, дав дорогу в профессию Марине Неёловой, уже ушедшему Игорю Владимирову и многим другим. Ирина Всеволодовна была крупным режиссёром с не до конца реализованной карьерой. Всю себя она отдавала ученикам, объясняя приёмы, упражнения и секреты актёрского ремесла. Меркурьев же был слишком артистом, чтобы теоретизировать. Он не объяснял, а показывал: выбегал к студентам и разыгрывал сцену за всех персонажей сразу. Ученики смотрели заворожённо, понимая, что видят редчайший талант.
Но годы страха и работа на износ не прошли бесследно. К шестидесяти годам у Василия Васильевича был целый букет тяжёлых болезней: диабет, проблемы с почками, сердце. И всё же он продолжал выходить на сцену. Близкие вспоминали, как он, едва держась на ногах, приезжал в театр. Ему помогали одеться, гримировали. Он садился в кулисах, опустив голову, и казалось, что сил не хватит даже на шаг. Но звучал сигнал, и на сцену лёгкой, пружинистой походкой выходил артист с ясным, горящим взглядом. Он отшучивался, что оживить его может только сцена.
Последней работой стала роль Рембрандта, о которой он мечтал много лет. Поздней ночью, после спектакля, тяжело больной Меркурьев вышел на пустую сцену в костюме и гриме, чтобы произнести предсмертный монолог художника. Перед несколькими коллегами он подводил итог не только жизни великого голландца, но и будто своей собственной. Это стало его творческим завещанием. Прямо с репетиции актёра увезли в больницу, откуда он уже не вернулся. 12 мая 1978 года сердце Василия Меркурьева остановилось. Проститься с ним в Театр имени Пушкина пришли тысячи людей. Гроб выносили под любимый романс Глинки «Сомнение» в исполнении Шаляпина. Сын Пётр, уже ушедший, вспоминал, что в тот moment, когда зазвучала музыка, по щеке умершего отца медленно скатилась слеза. Василий Васильевич всегда плакал, слыша эту песню.
Ирина Всеволодовна пережила мужа всего на три года. Она не жила, а доживала без своего любимого Васечки, с которым провела сорок тяжёлых, но счастливых лет.
За кулисами этой биографии — не только аплодисменты, но и страх, доносы, голод, унижения и выбор, который мог стоить жизни. Меркурьев не стал героем громких сводок, но его верность жене, детям и памяти брата оказалась тихим вызовом системе. Так что же перед нами: личная драма, редкий пример несокрушимой порядочности или скандал, который предпочитали не замечать? Как вы считаете, что сегодня важнее — публичный успех или способность не предать своих в самые тёмные времена?
Наша группа в Одноклассниках – https://ok.ru/group/62323375931507
Наша группа Вконтакте – https://vk.ru/historydata
Добавить комментарий