Он не стал умолять о пощаде — и именно это молчание обескуражило тех, кому предстояло вынести приговор.
Советские части продвигались по венгерской земле: местами противник сдавало позиции почти без боя, но на одном участке оборона оказалась плотной и ожесточённой. Орудия и пулемёты держали линию насмерть; пехота штурмовала в густом дыму, танки поддерживали атакующих, но несколько машин были подбиты, а остальные вскоре исчезли с поля боя. Чтобы понять их судьбу, отправили группу на разведку.
У одного из повреждённых танков стоял лейтенант — сухой, с вжатыми от усталости чертами лица, в накрахмаленном гимнастёрном кителе, со следами пороха на губах. Он говорил резко, голос оборван: в его докладе фигурировали слова о “противотанковом расчёте” в плену, о Пашке Фомине, которого, по его словам, сожгли после того, как расчёт выпустил семь снарядов и весь экипаж погиб. Лейтенант не скрывал злости: предателей он называл “шкурами” и обещал им расплату.
Напряжение взорвалось в одно мгновение. Один из солдат — калмык, с суровым, немного юношеским лицом и привычкой кусать губу, — с криком бросился на лейтенанта. Тот, не растерявшись, парировал удар штыком приклада, повалил нападавшего и добавил сапогом. Калмык поднялся, но ответной пощады не получил: лейтенант дал очередь из автомата — двое упали, несколько человек замерли в оцепенении. В этом хаосе стоял один — русский власовец; он не развёл драму слов, не валился на колени и не просил пощады. Его лицо было бледным, рубленые черты говорили о том, что много пережито; он спокойно произнёс, принимая приговор: “Я понимаю, за что мне суд”. Те, кто видел сцену, запомнили не столько его слова, сколько удивительное спокойствие — не насмешку и не жалобу, а признание.
Подобных эпизодов было множество: мотивы, по которым люди переходили на сторону немцев, отличались — одни стремились выжить, попав в плен; другие презирали советскую власть и воспринимали сотрудничество как месть; третьи, как герой повести Василя Быкова “Сотников”, искренне верили, что обманут оккупантов и вернутся к своим. Но для тех, кто оставался рядом с солдатами Красной армии, различия значили мало.
Память ветеранов полна рассказов о том, как жестоко расправлялись с предателями, иногда даже строже, чем с пленными эсэсовцами. Были и те, кого не расстреливали на месте: некоторых отправляли в штрафные батальоны, где они могли попытаться искупить вину кровью. А многие, падая на колени и умоляя о помиловании, показывали лишь страх и стремление спастись, а не настоящее раскаяние.
Закончилось это иначе — и позже государственная политика тоже внесла свои коррективы. 17 сентября 1955 года Президиум Верховного Совета СССР принял Указ об амнистии для советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в годы войны, — тех, кто не был замешан в иных военных преступлениях. Это решение имело не столько гуманистическую подоплёку, сколько прагматическую: ещё в 1954 году председатель КГБ Серов доложил Никите Хрущёву, что за границей проживают около 500 тысяч граждан СССР, сотрудничавших с немцами, и что в условиях Холодной войны эти люди могли быть использованы против страны. Предложение вернуть их, дать шанс искупить вину и легализовать возвращение рассматривалось как способ снизить внешние риски. После амнистии действительно вернулись сотни тысяч — среди них были и те, кто позднее оказался причастен к военным преступлениям; таких привлекали к ответственности, как, например, Васюра, расстрелянный в 1987 году, или Антонина Макарова, казнённая в 1979-м.
Истории о предателях — это не только хроника правосудия. Это рассказы о людях, которые в ситуациях крайнего давления делали выборы, часто фатальные для себя и других; о тех, кто просил пощады, и о тех немногих, кто молча принял наказание. Они заставляют задуматься о том, где проходит граница между выживанием и изменой, между искуплением и неизбежной платой за предательство.
Как бы вы поступили, оказавшись перед выбором между жизнью и предательством?
Добавить комментарий