Он десятилетиями жил в Москве как фронтовик и поэт, пока одна строка в анкете не вытащила наружу палача по кличке «Алекс Лютый».
Москва, 1970-е. Я видел таких людей в редакциях: приходят раньше всех, не шумят, говорят ровно, бумаги у них сложены как по линейке. Его знали как Александра Мироненко — ветерана, газетчика, автора стихов. Он здоровался без лишних слов, писал аккуратно, держался уверенно. Его печатали, приглашали на встречи, слушали внимательно. Он жил на виду, среди литераторов и редакторов, и казался человеком без тёмных пятен.
А правда была спрятана не в характере, а в имени. Мироненко оказался маской. Настоящая фамилия — Юхновский. А на оккупированной Украине его называли иначе: Алекс Лютый. Это прозвище шло впереди него, как холодный след. Его звали туда, где даже гестапо предпочитало не смотреть. Не потому, что он был «полезен», а потому, что он делал то, на что не шли сами немцы.
Всё началось в 1941 году. Юхновскому было шестнадцать, и он вместе с отцом добровольно пошёл в полицию на оккупированной территории. Сначала его использовали переводчиком. Потом заметили другое: он не просто выполняет приказ, он сам ищет, где можно быть жестче. Он допрашивал, пытал, участвовал в расправах над женщинами, подростками, стариками. Когда кто-то отводил глаза или пытался уклониться, он выходил вперёд. Его не приходилось подталкивать — он вызывался сам.
Свидетели позже говорили: он участвовал в расстрелах, добивал раненых, мог быть среди тех, кто жёг деревни. За «службу» ему даже дали отпуск в Германию — как награду за то, что не дрогнул там, где другие начинали ломаться. На местах его боялись не только местные — свои тоже старались держаться подальше.
Потом фронт покатился обратно. Красная армия вернулась, и те, кто уцелел, начали вспоминать вслух. Юхновский исчез вовремя: растворился, сменил документы, и вскоре всплыл уже на призывном пункте РККА. Там он стал Александром Мироненко. Я представляю, как просто это выглядело со стороны: новый человек, новая биография, уверенный голос.
Под чужим именем он служил на 2-м Белорусском фронте и дошёл до Берлина. После Победы остался в Германии, работал в газете, затем вернулся в Москву. Писал, печатался, жил спокойно. Он был осторожен и держал дистанцию с тем, что могло привести к проверкам. До партии, говорят, почти дошёл, но «почти» его и спасало — он понимал, что любая лишняя анкета может стать ловушкой.
Ловушка всё-таки сработала, но началось всё не с бумаг. В метро его узнал человек, который видел его раньше, — советский разведчик Ибрагим Аганин. Лицо, взгляд, голос — такие вещи не стираются. Аганин пошёл в КГБ, и там решили проверить легенду. Юхновскому предложили вступить в партию. Он согласился и написал автобиографию. И именно тут допустил ошибку: указал, что служит в армии с 1941 года. А в ранних документах выходило другое — в тот год он находился на оккупированной территории. Одной несостыковки хватило, чтобы всё закрутилось.
Дальше начали искать свидетелей. Их нашли, и они узнавали его без колебаний. В 1975 году Юхновского задержали. Сначала он отрицал, потом путался, пытался представить себя «внедрённым» и работающим на СССР. Но документы не подтверждали эту версию, а показания людей складывались в одну картину.
Суд прошёл в 1976 году. Его признали виновным в соучастии в убийствах более двух тысяч мирных жителей. Это были не бои и не фронт — это были подвалы, дворы, лесные опушки, где людей убивали без защиты и без шанса. Приговор был высшим. Расстрел состоялся 23 июня 1977 года.
После этого о нём старались не говорить. Но история осталась: человек годами сидел рядом, работал, смотрел людям в глаза — и никто не видел, что за спокойной московской биографией прячется кличка, которую когда-то произносили шёпотом.
Приглашаем в наш паблик с историями любви, где мы каждый день публикуем интересные статьи. Подписывайтесь, чтобы не потерять @historylovestories (Про любовные истории)
Добавить комментарий