Крик из бездны: что видел перед смертью палач Романовых
1952 год. В свердловской больнице умирал Петр Ермаков — один из главных участников расстрела семьи Николая II. Человек, который при жизни гордился своей ролью в этом трагическом событии, на смертном одре оказался лицом к лицу с чем-то, что заставило его умолять о прощении.
Ермаков лежал в «безнадежном» отделении — так в народе называли четвертый этаж больницы, где обычно доживали свои дни тяжело больные. На первый взгляд, он не производил впечатления человека, терзаемого угрызениями совести. Днем это был молчаливый и угрюмый старик с каменным лицом и потухшими глазами, который часами не отрывал взгляда от стены. Однако с наступлением ночи в палате Ермакова начиналось нечто, что пугало даже закаленных врачей.
Тихий стон, больше похожий на вой животного, постепенно переходил в крик, от которого у медсестры Ани мороз шел по коже. Это был не просто крик боли — это был зов души, заглянувшей в бездну.
— Уберите их! — хрипел Ермаков, задыхаясь, — Что вам надо?! Я все сделал, как велели!
Старик, осунувшийся и бледный, указывал дрожащей рукой в пустой угол палаты.
— Они смотрят… Дети! Все смотрят… Скажите им, чтоб ушли!
Медсестра, сжимая в руках шприц с успокоительным, боялась войти. В углу ничего не было, только лунный свет слабо освещал пол. Но Ермаков видел нечто, от чего можно было сойти с ума.
Опытный врач Семён Борисович уверенно списывал происходящее на предсмертный бред. «Атеросклероз, деменция, стресс — вот и результат. Человек всю жизнь с оружием, нервы не выдержали». Но молодая Аня чувствовала: дело было не в диагнозах. Она видела, как бредят другие больные, — те звали родных, вспоминали молодость. А Ермаков словно сражался с невидимым врагом.
Однажды ночью крики достигли пика. Медсестра вбежала в палату и увидела, как Ермаков, дрожа всем телом, тянулся к ней взглядом.
— Попа… зови… — прошептал он.
В 1952 году, в атеистическом Советском Союзе, привезти священника к бывшему герою революции означало подписать себе приговор. Аня растерялась.
— Петр Захарович, вы же коммунист, какой священник? Успокойтесь…
Но старик будто не слышал. Он что-то бормотал, губы еле заметно шевелились. Вдруг он резко выкрикнул:
— Иоанн! Кронштадтский! Прости!
Эти слова разорвали тишину больничного коридора. Дежурный врач застыл, санитарка выронила ведро. Имя, вычеркнутое из всех советских книг, прозвучало здесь словно выстрел из прошлого.
После этого Ермаков больше не кричал. Он тихо шептал это имя, будто молитву: «Иоанн… Кронштадтский…» Утром его не стало.
Медсестра долго не могла понять, кого он звал. Старенькая нянечка тетя Паша объяснила:
— Святой был, доченька. Батюшка всероссийский. К нему вся Россия за помощью ехала. Помер он еще до революции, в 1908 году.
Ане стало не по себе. Палач, который всю жизнь гордо рассказывал о своей роли в расстреле Романовых, в последние минуты не звал ни революцию, ни партию, ни ее вождей. Его сознание, освобождаясь от идеологической оболочки, металось в поисках защиты. И единственным, к кому он обратился, стал святой из той России, которую Ермаков сам же помог уничтожить.
Почему именно Иоанн Кронштадтский? Возможно, потому что перед лицом смерти душа безошибочно знает, где искать последнюю помощь. На этом невидимом суде, который начинается еще при жизни, невозможно солгать ни себе, ни Богу.
Эта история, дошедшая до нас через больничные предания, — напоминание о том, что можно уничтожить храмы и правителей, но нельзя отменить Божий суд. И в момент, когда человек снимает все маски, остается только одно: правда его души.
Приглашаем в наш новый паблик о кино, где мы каждый день публикуем интересные статьи и видео об актерах и их судьбах. Подписывайтесь, чтобы не потерять – @myfavorcinema (Кино и мои Любимые Актеры)
Добавить комментарий