Карл Фаберже: почем яичко ко Христову дню
О самом прославленном ювелире известно немного. Личный архив Фаберже исчез в революцию, а современники в своих мемуарах о Карле Густавовиче почти ничего сообщить не могли он был человеком замкнутым, ни с кем не общался, и вспоминать о нем было нечего. Зато о ювелирных шедеврах с клеймом фирмы Фаберже известна масса историй! Хватило бы на десяток авантюрных романов
Все произошло стремительно. Большую Морскую самую аристократическую улицу Петербурга, было не узнать. Кареты с вензелями с нее исчезли в одночасье. И вместо великих князей к витринам теперь стремились разудалые матросы с фабричными девицами под ручку со смесью трусости и наглости в голосе требовали показать «яхонтовые бусы», указывая грязноватыми пальцами на тридцатитысячное колье.
На Большой Морской закрывались магазин за магазином. А старик Фаберже целый год еще жил так, будто в Петрограде ничего серьезного не произошло. И даже сам входил к покупателям, если таковые находились. При этом формально Карл Густавович уже не был хозяином еще в ноябре 1917 по распоряжению новых властей фирма перешла в руки комитета работников. Просто с собственными работниками у Фаберже с давних пор сложились прямо-таки родственные отношения.
Фаберже велел сворачивать производство только в июле 1918-го, когда до Петрограда дошла весть об убийстве императора Николая Александровича и всей его семьи. А в ноябре того же года мистер Дерик, секретарь английского посольства, передал ему великодушное предложение королевы Великобритании (давней клиентки фирмы): под видом дипкурьера выехать с супругой за границу. Прославленный ювелир не стал долго раздумывать: «Я только зайду домой. Дайте нам с женой 10 минут, чтобы надеть пальто и шляпы!». Англичанин понимающе усмехнулся: ходили слухи, что, кроме драгоценностей на 60 миллионов долларов, конфискованных большевиками из сейфов питерского и московского отделения фирмы Фаберже, у Карла в загашнике имеется и еще кое-что, хорошенько припрятанное, миллионов этак на 45.
На сборы у Фаберже ушло даже меньше десяти минут. Пропустив жену вперед, он на секунду замер у порога, оглянулся, вздохнул, еще чуть-чуть помедлил и, наконец, шагнул на улицу. Ему было семьдесят два года, и он навсегда покидал сою гордость, свидетельство небывалого успеха этот великолепный дом: на подвалах, четырехэтажный (на этаж выше, чем у единственного серьезного конкурента шведа Болина), объединявший и жилые помещения, и мастерские, и хранилище, и магазин. В новую жизнь Карл Густавович взял с собой лишь небольшой саквояж. «Будем надеяться, с вашей поклажей ничего не случиться, сказал англичанин, кивнув на саквояж. Дипкурьеров даже большевики пока не додумались обыскивать». «Пускай обыскивают, если хотят. Тут нет ничего, кроме смены белья», рассеянно ответил Карл Густавович, думая какую-то свою, грустную думу.
«Так и сказал? Нет ничего, кроме смены белья?! Встревожился сын Фаберже, Агафон Карлович, когда мистер Дерик чуть позже описал ему всю эту сцену. Ну, значит, так оно и было. Не удивлюсь, если старик просто забыл про бриллианты. Не верите? Это вы его просто плохо знаете»
Каждый Божий день между 16 и 17 часами к дому номер 24 по Большой Морской съезжались великие князья посмотреть, что нового у Фаберже выставлено на продажу. А потом в Зимнем, в специальном курительном закутке у Церковной лестницы, мужская половина семьи Романовых щеголяла портсигарами от придворного ювелира причем высшим шиком считалось иметь каждый день разные.
Карл Густавович имел все основания так говорить. В том смысле, что его самого по рукам не били, вот он толком и не выучился мастерству. Ведь ювелир, с легкой руки Романовых провозглашенный «величайшим гением современности» по натуре своей был скорее историком, знатоком и ценителем искусства, чем истинным художником. И было время, когда к собственной ювелирной фирме Фаберже относился с неслыханным равнодушием!
Ювелирное дело в Петербурге основал его отец, Густав Петрович полуфранцуз-полунемец. Но, прожив в России 18 лет, Фаберже-старший вдруг решил навсегда обосноваться в Дрездене. Предполагалось, что руководить фирмой станет Карл. Но тот с легкостью перепоручил дела управляющим, а сам пропадал в реставрационных мастерских Императорского Эрмитажа. Какой-нибудь полуразвалившийся золотой гарнитур эпохи Перикла занимал Карла куда больше, чем товар собственного магазина густо усыпанные бриллиантами броши, перстни, колье вещицы весьма заурядные, но пользующиеся неизменным спросом у купеческих любовниц. Примечательно, что в Эрмитаже Карл трудился совершенно бесплатно. Его просто забыли оформить в штат, а сам он за 15 лет так и не удосужился об этом напомнить. Позже умные люди заподозрили в этом хитрый ход мол, Фаберже таким образом втирался в ближний круг царской семьи. Но умные люди, известное дело, оставляют право на чудачества, случайности, капризы и особенности характера только за собой а в поступках окружающих всегда видят далеко идущий расчет и тайный умысел
Так вот на самом деле с ближним кругом у Фаберже все вышло совершенно случайно в 1884 году нижегородское купечество преподнесло императрице Марии Федоровне вещицу, купленную в его магазине. И подарок понравился. Это был букетик ландышей из жемчуга и бриллиантов в миниатюрной золотой корзиночке копия с древнего китайского оригинала, Бог весть как затесавшаяся среди заурядной продукции фирмы. Так «предметные фантазии» от Фаберже вошли в моду при дворе. А сам Карл Густавович уверовал в новый жанр!
Теперь он дни напролет проводил в фирме. Давал идеи мастерам. Присматривался к подмастерьям и, заподозрив хоть искру таланта, переводил в мастера. Отбирал лучших выпускников Центрального училища технического рисования и черчения и щедро платил им за эскизы. Ведущим ювелирам Фаберже позволял ставить на их творения личные клейма. Состарившихся служащих не гнал, платил жалование даже 82-летнему, совсем ослепшему граверу, работавшему в фирме с 25 лет. И о чудо! никто никогда не уходил от Фаберже, чтобы открыть собственное дело, а ведь могли бы мастера-то подобрались экстра-класса!
Так что же, кроме руководства (сегодня сказали бы «менеджмента»), Фаберже осуществлял сам? Собственными руками он делал только две вещи. Во-первых, у него был специальный молоточек, который он постоянно носил с собой и этим молоточком Карл Густавович лично разбивал любое изделие, если оно ему не нравилось цена здесь не имела значения! И, во вторых в том случае, если изделие нравилось торжественно ставил его на ладонь и обходил всех служащих мастерской рисовальщиков, ювелиров, златокузнецов, камнерезов и эмальеров со словами: «Посмотрите на эту замечательную вещь, она закончена!».
Что же касается гордости и вершины творчества его фирмы серии ювелирных пасхальных яиц, то легенда гласит: идея родилась в связи со страшным несчастьем, постигшем царскую семью (а вместе с ней и всю Россию, лишившуюся царя-реформатора, так и не завершившего тех реформ, которые могли бы, вероятно, спасти уже клонящуюся к гибели страну). Речь об убийстве Александра II. Его невестка (жена старшего сына, будущего императора Александра III) Мария Федоровна была слишком потрясена видом истекающего кровью свекра, когда того принесли умирать в Зимний дворец. Вот сын убитого, ставший новым императором, и задумался, каким бы занятным подарком хоть на время отвлечь супругу от тяжких дум. А тут как раз приближалась Святая Пасха, и ювелир Фаберже вызвался изготовить пасхальный сюрприз, достойный императрицы
Но, как известно, народовольцы убили Александра II в 1881 году, а первое яйцо для императрицы было заказано к Пасхе 1885-го. Впрочем, православная Пасха с ее обычаем христосоваться для титулованных особ и сама по себе нелегкое испытание. Однажды император записал в дневнике, что обменялся пасхальными поцелуями с 280 лицами во время ночной церковной службы, а в пасхальное утро с 730 военными. На долю царицы едва ли приходилось меньше. А, если учесть, что Мария Федоровна в недавнем прошлом называлась датской принцессой Догмарой и с детства к русским обычаям приучена не была, то ей оставалось только посочувствовать. Ну или поддержать ее настроение каким-нибудь милым и занимательным сюрпризом к Светлому Празднику. Так что общая канва: царь Александр Александрович заказал первое яйцо у Фаберже из жалости и горячего сочувствия к супруге, видимо, правильная.
Интересно, что, делая этот первый заказ, государь император не высказал никаких конкретных пожеланий. Любой другой ювелир принялся бы за колье, диадему или гарнитур. Возможно даже, что футляр был бы выполнен в форме яйца, скажем, из живых ландышей, а то и просто из искусно сплетенной соломы так пасхальные подарки оформляли и задолго до Фаберже. Подарок выходил и в меру символическим, и практичным. Сувенир же, доставленный в Зимний дворец Карлом Густавовичем, не имел никакого практического применения: десятисантиметровое яичко, снаружи белое (эмалевое), изнутри, золотое, в нем золотой желток, а там спрятана золотая курочка с глазами из рубинов и бриллиантовым гребнем. В свою очередь курочка тоже открывается, и в ней рубиновое яичко и миниатюрная императорская корона. Пустяк, игрушка, к тому же относительно недорогая. Но Мария Федоровна с тех пор и вообразить не могла, чтобы Пасха обходилась без яичка от Фаберже. Когда умер ее муж, заказывать пасхальный сюрприз для нее стал сын Николай II. Он, впрочем, просил делать по два яйца еще для жены, царицы Александры Федоровны.
Всего для порфироносной семьи Фаберже изготовил то ли пятьдесят, то ли пятьдесят четыре яйца. Самое дорогое обошлось императору в двадцать пять тысяч рублей. Самое дешевое чуть ли не в тысячу (для сравнения: тот же Фаберже за жемчужное ожерелье обручальный подарок наследника-цесаревича Николая Александровича его невесте принцессе Алисе Гессен-Дармштадтской (будущей Александре Федоровне) получил 166 500 рублей, и еще 250 000 за другое колье подарок императора Александра III будущей невестке). Иной раз Фаберже делал яйцо из золота, потом из горного хрусталя, а однажды к Пасхе 1916 года из стали. Называлось оно «Военное», по дизайну было весьма простым, а в качестве подставки имело четыре стилизованных патрона (кстати, настоящие патроны фирма Фаберже тоже делала по приказу Военного ведомства от 1914 года). Последнее яйцо, приготовляемое к Пасхе 1918 года, было из карельской березы по понятным причинам, вручить его заказчику не удалось, хотя Фаберже и докучал Керенскому просьбами разрешить посылку в Царское Село (именно там царская семья содержалась под домашним арестом до прихода к власти большевиков).
Проект пасхального сувенира каждый раз держался в строжайшем секрете. Бывало, что кто-то из высочайшей фамилии проявлял нетерпение и спрашивал у Фаберже, каким будет следующее яйцо. Карл Густавович неизменно отвечал: «Не извольте беспокоиться. Ваши Императорские Величества останутся довольны!». Ему позволялось все, было только единственное негласное условие: никаких яиц с сюрпризами на сторону! То есть заказы на простые ювелирные яйца принимать можно, а вот на яйца «с начинкой» нет!
Карлу Густавовичу не пришлось долго ломать голову над тем, кому доверить управление филиалами фирмы, которая постоянно разрасталась. Лондонское отделение возглавлял младший сын Николай. Старший, Евгений, обучившись ювелирному мастерству, с двадцати лет руководил главным отделением петербургским. Александр заправлял в Московском филиале. Доли в семейном деле не имел только второй сын, Агафон, и не осталось никаких документов, проливающих свет на причину такой немилости. Возможно, дело тут в эстетических разногласиях: Агафон Карлович был знатоком камней и страстным коллекционером, с двадцати двух лет занимал должности эксперта Бриллиантовой комнаты Зимнего дворца и оценщика Ссудной казны и, по мнению некоторых современников, имел куда более утонченный вкус, чем Фаберже-старший с его пристрастием к затейливым и, как бы сейчас сказали, несколько «китчевым» игрушкам.
Интересно, что Агафон Фаберже, не оставивший профессию и после революции, оценивал для большевиков конфискованные у Романовых сокровища. В том числе и яйца Фаберже. Он прожил в советской России аж до 1927 года, а потом тайно перешел финскую границу. Другие сыновья Карла Густавовича тоже засиделись в Стране Советов дольше, чем большинство людей их круга. Просто у братьев Фаберже оставалось в России дело: драгоценности фирмы, столь легкомысленно брошенные их отцом.
В доме на Большой Морской имелся весьма замысловатый лифт-сейф. Днем на нем можно было разъезжать с этажа на этаж, а ночью его частенько держали под током там в опасное время суток хранили самое ценное. Понятно, что большевиков этим не остановишь, но братья Фаберже придумали хитрый ход: после отъезда Карла Густавовича сдать дом в аренду посольству Швейцарии. Во всем мире территории посольств иностранных государств считаются неприкосновенными. Могли ли младшие Фаберже предположить, что новой российской власти не писан и этот закон? Словом, шесть чемоданов с семейными драгоценностями провисели в лифте на уровне второго этажа на Большой Морской лишь до мая 1919 года. Затем в дипломатическую миссию ворвались чекисты и взломали сейф. Один из них начальник особого отдела Гатчинского ЦК тут же и сбежал, прихватив с собой ценностей на 100 тысяч старыми деньгами.
И все же у сыновей Карла Фаберже оставались еще кое-какие «крохи». Евгений на отцовской даче в Левашове лично закопал чемодан с изделиями фирмы общей стоимостью в 2 миллиона долларов. Он так и не придумал, как переправить их за границу, и, когда в воздухе запахло жареным, уехал налегке, планируя когда-нибудь вернуться в Левашово. Теперь дача Фаберже разрушена, и место клада найти невозможно, хотя до сих пор находятся желающие попытаться.
Так же безуспешно роют землю и у финской границы жена Агафона Карловича спрятала там золото-бриллианты «под приметным деревом». Третье место паломничества кладоискателей усадьба Мудупи под Ригой. Там, где-то под голубятней, которой теперь нет и в помине, изделия Фаберже закопал некто Бауэр, акционер фирмы и бухгалтер московского отделения. В Латвию ценности провезла его супруга, спрятав в одежде и в каблуках туфель. Но воспользоваться ими все равно не удалось слухи дошли до Евгения Фаберже, и тот примчался из Парижа в Ригу, чтобы заявить на Бауэра латвийскому министру юстиции. Несколько недель бывшего бухгалтера протомили в тюрьме, а потом выпустили за отсутствием доказательств. Ну а чтобы этих доказательств, не дай Бог, не появилось, бухгалтер предпочел не трогать клад, а просто убраться подобру-поздорову. В 1936 он умер, успев в последние свои часы указать родной сестре на ту самую голубятню. Только вот сестра не сумела удержать язык за зубами, а агенты братьев Фаберже были на чеку. На этот раз в Ригу помчался Александр Карлович, перекопал усадьбу вдоль и поперек, но ничего не нашел и вообще еле унес ноги от советских солдат, внезапно оккупировавших Латвию. Ох, и недобрым же словом поминал он в те дни покойного батюшку, который мог спокойно вывезти все еще в 1918-м
Кстати, в эмиграции Карл Фаберже протянул недолго два года. Коротал остаток жизни в Лозанне, почти в нищете. Он вечно болел, хандрил и не испытывал желания разговаривать. Единственные слова, которые люди слышали от него достаточно часто, были: «Нет, это не жизнь!..» Когда же кто-то из сыновей спросил, почему Карл не воспользовался уникальной возможностью вывезти из России хоть что-то, старик удивился: «Что проку теперь было бы в бриллиантах?» Может, он имел в виду что-то вроде: потерявши голову, по волосам не плачут, и жалкие осколки былого богатства не утешат того, кто утратил дело жизни и любовь царей. А может, просто, что драгоценности к 1920 году до неприличия обесценились
Автор Ирина Стрельникова
Приглашаем в наш паблик, где мы каждый день рассказываем интересные факты и истории из прошлого России История Российской империи
Добавить комментарий