В квартире было пусто и тихо. Никого, кроме нас с детьми. Все мужчины ушли на фронт, а от мужа давно не было ни единой весточки. Так и шли дни. Но именно в ночь с 6 на 7 апреля 1942 года в моей жизни произошел самый тяжелый и запоминающийся момент. В час ночи начались схватки.
Сначала я успела собрать немного белья в чемодан, одеть троих детей. Двоих сыновей привязала к санкам, чтобы не упали, отвезла их во двор, а дочь вместе с чемоданом оставила в подворотне. А потом… Родила прямо в брюки. На какое-то время я совсем забыла о детях, оставленных на улице. Медленно шла обратно, держась за стену дома, стараясь идти осторожно, чтобы случайно не причинить вред новорожденному.
В квартире было темно, а в длинном и узком коридоре слышно, как с потолка капает вода. Дойдя до оттоманки, я попыталась положить малыша, но от боли потеряла сознание.
Тем временем во двор зашел мужчина. Увидев на санях моих детей, он спросил: «Куда это вы собрались?» На что пятилетний Костя ответил: «Мы едем в родильный дом!» Мужчина с горькой усмешкой предположил, что дети, видимо, обречены, но Костя уверенно опроверг его слова. Тогда он молча взялся за санки и довез детей до дома.
Зайдя в квартиру, мужчина зажег огарок свечи, нашел стул и, сломав его, затопил печь. На огонь он поставил большую кастрюлю с водой, а затем побежал в родильный дом за врачом.
Когда я пришла в себя, нашла ножницы – они были черными от копоти. Протерев их как могла, разрезала пуповину и в шутку сказала малышу: «Ну, Федька, половина тебе, половина мне». Ему пуповину перевязала черной ниткой, а себя оставить без помощи пришлось – ничего другого я сделать не могла.
Несмотря на то, что это был уже четвертый ребенок, чувствовала себя беспомощной. В какой-то момент Костя достал из-под кровати книгу «Мать и дитя». Вспомнила, как раньше читала эту книгу, чтобы узнать о методах контрацепции, а теперь пришлось открыть первую страницу с описанием родов.
Вода в кастрюле нагрелась, я перевязала пуповину малышу, обработала ее йодом. Все делала по книге, на ощупь и с огромной осторожностью. Под утро пришла соседка-старушка, предложила сходить за хлебом. Выдала ей карточки, но хлеба она так и не принесла. Позже я нашла ее мертвой во дворе. Осуждать не могла – время было страшное, а она была добрым человеком.
На следующий день мы с детьми втроем кололи лед во дворе. Ломами разбивали его на куски, которые затем военные грузили на машины и увозили в Неву, чтобы город оставался чистым.
Мужчина вернулся и через дверь сообщил, что врач придет утром. Сестра, которая заглянула ненадолго, громко кричала, что у нее грипп. Я попросила ее закрыть дверь с той стороны, чтобы холод не проникал в комнату.
Пятилетний Костя тем временем сказал: «А каша-то сварилась!» Я подошла к печи, но увидела, что каша застыла, как кисель. Несколькими днями ранее, 5 апреля, я купила на Сенном рынке кулек манной крупы за 125 граммов хлеба. Помню, как шла домой с мужчиной, который взял талон на хлеб и ушел. Я сварила кашу в трехлитровой кастрюле, но она так и не загустела, несмотря на то, что всыпала весь кулек.
Это были тяжелые дни, наполненные испытаниями, страхами и маленькими подвигами. Но мы выжили – я и мои дети.
Добавить комментарий