Бензин вместо пулемёта: случай, который мог закончиться трагедией под Линцем
Одна короткая поездка на чужой машине изменила ход вечера для советского офицера и его товарища — и едва не привела к кровопролитию, когда война вроде бы уже была окончена.
Войцехович Владимир Викторович — офицер, командир миномётного взвода, позже возглавлявший штрафную роту и занимавшийся разведкой — возвращался к своей роте после дневных дел. Его лицо и манера держаться носили следы фронтовой жизни: уверенная походка, привычка быстро осматриваться, голос тихий, но твёрдый. В тот день по дороге встретился старшина, который удачно отыскал припаркованный «Опель-капитан» и, сияя от находки, предложил: «Капитан, прокатимся? Дороги здесь — песня». Сначала Войцехович колебался — служба, осторожность, но австрийские дороги действительно были отличные, ветер обещал короткий отдых от тревог, и он согласился.
Они мчались с лёгким азартом, забыв на время про напряжение последних месяцев, пока машина не влетела прямо в деревню, где на каждом углу стояли эсэсовцы. Сцена была внезапной и страшной: вражеские лица, униформы дивизий “Мертвая голова”, “Викинг” и “Полицай”, лица утомлённые и озлобленные одновременно. Казалось, если бы это случилось накануне — их бы расстреляли без раздумий. Теперь же, спустя День Победы, ситуация была двусмысленной: с одной стороны, немцы могли стрелять при малейшем сопротивлении, с другой — сдаваться без боя тоже казалось унизительным для советского офицера. Нельзя было простым голосом просить пощады — честь, долг и привычки фронтовика не позволяли.
Сердце Войцеховича колотилось; старшина шепнул: «Стоять смирно, не делай резких движений». Через несколько минут разговор между ними прервался, когда к месту подъехал командир дивизии Василий Филиппович Маргелов на своём “Виллисе”. Маргелов был человеком коротких, решительных поступков: строгая осанка, глаза, в которых читалась усталость фронта и твёрдость командования. Он вышел к немецкому офицеру, не теряя ни минуты, и поставил ультиматум — сложить оружие или ждать огня советской артиллерии. Диалог был короток и строг: по-русски и через переводчика немцы услышали, что у них нет вариантов, если они не прекратят сопротивление.
После того как эсэсовцы начали складывать оружие, возникла новая опасность: разгоревшиеся эмоции у советских солдат. Некоторые бойцы, знакомые с преступлениями, совершёнными на оккупированных территориях, не сдерживались и набросились на трофеи и личные вещи пленённых. Немцы, обозлённые и отчаявшиеся, были готовы к бунту — сцена могла легко перерасти в кровавую расправу. В тот момент Маргелов вновь вмешался; он поднял голос и приказал прекратить самосуд, напомнив о порядке и о том, что законный суд разберётся с преступниками. Его твердость остановила вспышку насилия: оружие усыпили, груды вещей изъяли, а тех, в чьих руках нашли улики военных преступлений, отделили и передали под суд.
Некоторых из сдававшихся действительно судили строго — те, в чьих биографиях находили свидетельства жестоких преступлений, получили заслуженное наказание. Тех же, кто не был замешан в расправах над мирным населением, отправили восстанавливать то, что разрушили войска вермахта, и в последствии многие вернулись домой в Германию. Войцехович часто вспоминал тот день с горечью и облегчением одновременно: горечью от близости расправы, облегчением от того, что вмешательство командира предотвратило ещё одну бессмысленную смерть.
Воспоминания о таких эпизодах — не просто строки из фронтовых мемуаров; в них слышна усталость людей, которых научила война: страх и милосердие, жёсткость и человечность, иногда жившие рядом в одном поступке. Победа была одержана дорогой ценой, и многие герои, среди которых и Войцехович, оставили после себя истории, которые сложно уместить в сухие отчёты полевой хроники.
Неужели можно было поступить иначе, оказавшись перед выбором между местью и человечностью?
Добавить комментарий